Как фонд BEARR помог общинам Харьковской области
Блогер и сторонница Украины Анна Боулз взяла интервью у руководителя одной из партнерских организаций фонда BEARR в Украине и опубликовала его в своем блоге на Substack Anna Talks Ukraine под заголовком Kharkiv City Boxing Club (Харьковский городской боксерский клуб). Мы искренне благодарны Анне за то, что она нашла время пообщаться с нашей партнерской организацией и поделиться ее историей.
Ниже приведено ее интервью с Иваном.
Харьковский городской боксерский клуб сейчас не занимается боксом, хотя среди его участников есть активные боксеры. Клуб стал одной из самых авторитетных и эффективных гуманитарных организаций города, созданных по инициативе самих горожан.
Двадцатисемилетний Иван Вострокнутов — чемпион по боксу и активный гуманитарный деятель. Это сочетание не кажется очевидным, пока не задумаешься о том, какую роль играет спорт в жизни уязвимых молодых людей.
Когда мы встретились на центральной площади Харькова, я не удержалась и попросила его принять картинную позу на фоне палатки «Все для победы» (о ней я расскажу подробнее дальше). Оба они на сегодняшний день являют собой пример стойкости, хотя в этот раз — довольно промокший. Для интервью мы перебрались в ближайшую кофейню.
РАБОТА
Почему ваша организация называется «Харьковский боксерский клуб»?
Я люблю Харьков и прожил здесь всю жизнь. [После начала полномасштабного вторжения] мне очень хотелось сделать что-то для своего любимого города, поэтому мы с друзьями создали благотворительную организацию под названием «Харьковский городской боксерский клуб».
«Боксерский клуб» — это просто название. На момент основания более половины членов нашей организации были выходцами из того самого клуба, где мы тренировались до начала полномасштабного конфликта. Сейчас у нас осталось всего два-три боксера, и я в том числе, но название уже слишком запоминающееся, чтобы его менять. Некоторые наши партнеры советовали сменить название на что-то более подходящее для НПО, например «Помощь мирным жителям 2022» или «Помощь в Харькове». Но мы решили не делать этого.
Чем вы занимаетесь?
Мы оказываем мирным жителям самые разные виды помощи. Наши четыре основных направления — это обеспечение базовых потребностей, психологическая помощь, восстановительные работы и проведение общественных мероприятий. Когда мы только начинали, мы решили присоединиться к УКГВ ООН [Управлению ООН по координации гуманитарных вопросов]. Мы изучили все правила и процедуры. То, что мы называем базовыми потребностями, другие НПО называют иначе. Но мы имеем в виду абсолютно все виды помощи: от питьевой воды и наборов личной гигиены до продовольствия и различных видов топлива — дров, твердого топлива и жидкого горючего.
Как вы определяете потребности и находите получателей помощи? Вы общаетесь с местными старостами?
Прежде всего, мы проверяем данные из различных координационных структур, например информацию от ООН или от местных координаторов, таких как Координационный гуманитарный центр. После этого мы связываемся с местными властями и старостами. Затем нам нужно поговорить с местными жителями и тщательно перепроверить всю информацию.
Мы никогда не привозим помощь просто к зданию администрации с просьбой распределить ее дальше. У других НПО бывали случаи, когда результаты такой работы оказывались, скажем так, не совсем такими, какими должны быть. Мы стараемся общаться с представителями самых разных слоев населения: с мужчинами, женщинами, молодежью, стариками.
Мы понимаем, что ресурсы ограничены, и с каждым днем их становится всё меньше […] Поэтому мы расставляем приоритеты, опираясь на собственное видение ситуации в регионе, а также на глобальную стратегию УКГВ ООН. Так что у нас есть приоритетные регионы: это деоккупированные территории и прифронтовые зоны.
Кроме того, мы собираем статистику: какие территории лучше обеспечены гуманитарной помощью, а какие — хуже. Например, россияне трижды отчитывались о том, что оккупировали Купянск, но на самом деле он был освобожден в 2022 году и с тех пор ни разу не был полностью захвачен. Россияне потеряли там тысячи солдат, но все равно продолжают попытки захватить его. Но в Купянском районе есть крупный поселок, который называется Шевченково. Его население увеличилось с начала полномасштабного конфликта. И согласно системе приоритетов, у них самый высокий приоритет, так как они находятся в Купянском районе. Поэтому все НПО стараются помочь Шевченково, и в итоге оно даже перенасыщено помощью.
Если вы спросите местных жителей в любом селе или городе, да хоть в Закарпатье, хоть на западе Украины, нужна ли им помощь, они ответят «Да». Это понятно. Все находятся в стрессе из-за войны, а жизнь становится все дороже и дороже. И почти никто не хочет отказываться от того, что дают бесплатно. Поэтому необходимо координировать действия с другими организациями и избегать дублирования помощи.
Большинство локальных организаций не особо жалуют ООН, но, похоже, вам удалось наладить с ними работу.
Это огромная организация, она охватывает множество сфер, и она медлительная. Вполне объяснимо, почему она работает так медленно. Однако если вам нужна оперативная информация… вы не можете ограничиваться только координацией со структурами ООН […] У нас нет таких жестких правил, как у международных НПО, например не приближаться к линии фронта ближе, чем на 20 километров. Мы реализуем проекты в 3 километрах от линии фронта, но перед каждым выездом мы перепроверяем информацию из различных источников. Потому что, разумеется, мы должны заботиться о наших сотрудниках и волонтерах.
То есть, вы не теряли волонтеров?
Слава Богу, нет. Были раненые в 2022 и 2023 годах. Мы используем бронежилеты и каски.
С какими западными организациями у вас было продуктивное сотрудничество?
Фонд BEARR. Также у нас был хороший опыт работы с французской группой Triangle Génération Humanitaire, организациями Solidarités International, Medair, Helvetas и Acted. У нас собралось солидное портфолио из множества самых разных проектов. Но если говорить о по-настоящему надежных партнерах, которые с нами уже годы, то это фонд BEARR. С ними мы реализуем небольшие проекты, но делаем это регулярно. Вместе мы помогаем тысячам людей.
BEARR — отличный партнер, у них нет лишней бюрократии. Мы понимаем, почему появилось так много бюрократических правил. Они возникли не потому, что кому-то было скучно. На это есть причины. Но когда реализуешь проекты с другими донорами… системы согласования настолько сложные, что, например, для покупки картриджей для принтера где-то за 20 долларов потребовалось заполнить восемь разных форм, чтобы получить разрешение на эти расходы.
Возможно, это оправдано, когда речь идет о 20 миллионах долларов. Но если дело касается 20 долларов, то это, по-моему, чересчур сложно.
Можете ли вы привести конкретные примеры проектов, которые вы реализовали вместе с BEARR?
Это многочисленные проекты по обеспечению базовых потребностей. Доставка товаров для гигиены, воды и так далее, и так далее для самых разных категорий получателей: для домохозяйств, семей, отдельных людей и центров коллективного проживания. Раньше мы также занимались эвакуацией. Также были проекты по психологической помощи. Мы реализуем проект, который помогает детям и подросткам стабилизировать их психическое здоровье. У нас есть интерактивные книги, которые мы распространяем вместе с проведением психотерапевтических сессий и тренингов. Проектов много, и все они успешны. Я могу сказать им только слова благодарности за то, что они остаются с нами и остаются с украинцами.
А в остальном… Мы планируем проект с Украинским гуманитарным фондом (UHF). Он еще не утвержден окончательно, но это именно то, что необходимо здесь и сейчас. Помощь тем, кто эвакуируется и находится в транзитных центрах. Мы планируем помогать с психологической поддержкой и выдавать наборы другого типа (их состав еще на стадии согласования). Они остаются в транзитном центре на пару дней или недель, а затем продолжают процесс эвакуации, пока не доберутся до места, где смогут зарегистрироваться как ВПЛ.
ПАЛАТКА
Для тех, кто не знает: я попросила Ивана рассказать об этой знаменитой харьковской достопримечательности…
Иван: Ей около двенадцати лет. Когда в Донбассе начались первые боевые действия и украинцы впервые столкнулись с российским вторжением, была установлена эта палатка [как символ сопротивления].
В конце 2010-х мэр Харькова Геннадий Кернес, которого очень любили многие горожане, хотел ее убрать. Потому что, честно говоря, по всем правилам главная площадь это не место для военной палатки. Но городской совет решил, и мэр согласился, что пока идет война, убирать палатку нет никакой необходимости.
Убрать палатку победы было бы очень плохой приметой!
Однозначно!
Конечно, главный вопрос, который так и вертится на языке… что же внутри? К сожалению, сейчас она запечатана. Но в первые дни полномасштабного вторжения она служила волонтерским хабом: там можно было получить бесплатную еду и любой совет.
ЧЕЛОВЕК
Вам двадцать семь лет, а это значит, что война началась еще до того, как вы стали взрослым [то есть в 2014-м, когда произошло вторжение в Донбасс].
В мире всегда было неспокойно, но поколению, родившемуся в пятидесятых и позже, просто повезло не застать больших войн, за исключением войны в Югославии.
В Украине она никого не волновала. О ней слышали, но тогда не было интернета, информации было мало. И, может быть, мне повезло, потому что мое детство и подростковые годы прошли еще до полномасштабной войны.
Но моему сыну два года, он ходит в детский сад и совсем не понимает, что сейчас происходит в стране. Он не понимает, что такое война и что вообще происходит. И даже когда он слышит звуки взрывов, мы говорим ему, что это просто упала книжка или что-то в этом роде.
Но пару недель назад он пришел домой и начал играть в игру, которую назвал «Убежище». Он взял свои игрушки и ушел [прятаться] в угол квартиры, в точности повторяя все то, что они делают в детском саду. Около недели назад россияне начали запускать «шахеды» средь бела дня — где-то по пятьдесят штук в день.
Мы стараемся об этом не думать, но если начать размышлять об этом абстрактно, то становится жутко. Ему всего два года. Он должен играть во врача, водителя или полицейского. А не в убежище.
Украинцы продолжают рожать детей. Россия хочет, чтобы вы остановились, — а вы назло продолжаете!
У них ничего не выходит. Потому что мы продолжаем жить и надеемся построить достойное будущее для этой страны. Мое поколение, молодежь, мы понимаем и нынешнюю ситуацию, и то, с какими сложностями нам придется столкнуться после войны. И мы стараемся минимизировать тот потенциальный ущерб, который война наносит гражданскому обществу.
Одно из главных направлений нашей работы сейчас — это спорт, потому что нам нужно стимулировать молодежь, детей и подростков заниматься собой. Это помогает восстановить нервную систему, укрепить физическое здоровье и снизить уровень преступности.
Потому что на территориях с высоким уровнем стресса, там, где идет война и нет спорта, кривая преступности ползет вверх. Это не просто слова, это подтверждено научными данными. Если вернуться в 1946–1947 годы, сразу после окончания Второй мировой войны, то в Советском Союзе наблюдался колоссальный рост преступности.
Эта опасность существует и сейчас. Хотя война еще не закончилась, мы уже видим в новостях, что люди совершают ужасные вещи в городах. Мы не хотим, чтобы преступность росла. Я не хочу, чтобы Харьков превратился в криминальный город из-за людей с нестабильной психикой. Именно поэтому мы работаем сразу в двух направлениях: оказываем психологическую помощь и мотивируем людей заниматься спортом. Потому что спорт снижает уровень стресса и расходует ту энергию, которая в противном случае могла бы выплеснуться в криминал.
А как вы сами не выгорели за четыре года такой жизни?
Я выгорел. Но семья помогает мне восстанавливаться. Не помню кто, но кто-то из узников концлагерей Второй мировой говорил: первыми сломались те, кто верил, что все это скоро закончится. Затем сломались те, кто верил, что это не закончится никогда. Выжили только те, кто старался об этом не думать.
Это наша реальность. Я каждый день молюсь о том, чтобы эта война закончилась и чтобы победа пришла либо военным, либо дипломатическим путем. Но нам нужно выжить. Нам нужно оставаться независимой здоровой страной, частью европейского общества, а не тем военным адом, в который сейчас превратилась Россия.
Я молюсь об этом, но я не спрашиваю себя каждый день: «Закончится ли это сегодня?». Нет, не закончится. Я просто думаю: «Так, сегодня нам нужно раздать кое-какие вещи, провести пару встреч, а потом, если не будет отключений света, я бы хотел сходить в бассейн». Как-то так!
Вы несколько раз упомянули молитву. Как по-вашему, стала ли религия популярнее в Украине из-за войны?
Я думаю, да. Я был верующим человеком еще до войны. Я не фанатик, но я верю в Бога и верю, что Он помогает тем, кто старается быть добрым.
И я знаю примеры, когда атеисты становились… не то чтобы религиозными, но начинали говорить: «Хм, похоже, Бог все-таки есть». Например, мой лучший друг, который работает со мной в нашей организации: его кожаную куртку посекло осколком дрона, который взорвался буквально в паре шагов от него. Сам он не пострадал — только куртку задело. И он такой: «Ох, спасибо тебе, Господи!»
